marinaizminska (marinaizminska) wrote,
marinaizminska
marinaizminska

Categories:

Встреча на Дунае

Встреча на Дунае



Этот рассказ мне прислал ветеран ВОВ Отто из немецкого города Мюнхена, передав письмо через знакомых.
«Сами мы из поволжских немцев. Отец наш, будучи человеком зажиточным, когда начались смутные времена, какими-то окольными путями смог переправить меня и двух сестер в Германию. Откуда уже наша тетка благополучно вывезла нас в соседнюю Австрию, где, собственно, мы и росли. Родителей своих, кроме как на потрепанных фотографиях, я больше так никогда и не видел. Говорят, их почти сразу же, после того как нас увезли, объявили врагами народа и увезли в неизвестном направлении.
В семье я был самым младшим, поэтому трудностей с освоением немецкого языка у меня не возникло. Благополучно окончив начальную школу, я поступил в Венскую школу искусств. Времена были не из легких, денег катастрофически не хватало. Поэтому я устроился помощником в винную лавку, иногда продавал свои работы. Бывало, что возле оперы можно было встретить иностранцев, которые скупали виды города. Больше всего везло тем, кто заключал сделку с американцами: те брали все подряд и неплохо платили.
В то время я частенько видел возле оперы одного молодого человека, одетого не в пример мне в новый костюм из ателье. Но обратил я на него внимание не из-за костюма, а из-за поведения. Мы как-то пересеклись у преподавателей по акварели, где я был свидетелем его вспышки неконтролируемой ярости.
В тот памятный вечер летом 1912 года я купил корзинку с пирожными и отправился в парк. Дойдя до конца парка, где можно было посидеть в тишине, наблюдая за отдыхающими по обе стороны Дуная, я, начисто забыв о пирожных, принялся делать наброски и этюды, погрузившись в свои мысли. Внезапно тишину нарушил вопль, раздавшийся со стороны реки. Возле места, на котором я сидел, было много донных ям и водоворотов, попав в которые, неопытный или некрепкий пловец был обречен. Недолго думая я прыгнул с берега. Тонущий человек барахтался и толкался, отнимая у меня силы и не давая толком схватить его. Мне пришлось немного придавить этого парня, чтобы тот дал себя спасти. Только когда я вытянул его на берег, я узнал того молодого человека, который яростно кричал на преподавателя.
Спустя полчаса, когда он наконец пришел в себя и отдышался, мы смогли нормально познакомиться. Звали его Адольф, а фамилию он говорить наотрез отказался. Был он на два года младше меня. Заметив, что у меня с собой корзинка с пирожными, он, кивком спросив разрешения, тут же стал жадно поглощать одно за другим. Его манера общения слегка шокировала. На все мои вопросы отвечал односложно, как будто я пытался выяснить нечто недозволенное. Когда мне это надоело, я отошел от него и продолжил свой этюд. На что Адольф отреагировал весьма своеобразно. Попросив меня подождать его, он мигом оделся и куда-то убежал. Обратно он вернулся минут через сорок, неся перед собой толстую папку, полную набросков и акварелей собственного авторства. Адольф разложил все это передо мной на траве. Я с интересом просмотрел его произведения.
Некоторые из работ были выполнены с неправильной перспективой и поэтому казались неправдоподобными. Хотя это было заметно только тому, кто хоть немного умел рисовать. Не знаю, каким образом, но этот настырный тип уговорил меня купить у него одну из работ, которая мне приглянулась. В тот вечер я расстался со всей своей выручкой, которую успел получить за свою смену, — чуть больше одной марки.
Уже на следующий день Адольф потерял ко мне всякий интерес и больше никогда даже не здоровался. Вскоре я совершено потерял его из виду... А еще через год мы снова переехали в Германию, где было больше возможностей с поиском работы. Ситуация в стране была в то время напряженной. После 1933 года, когда к власти пришли социал-демократы, бояться за свою жизнь стали практически все. Все чаще в беседах с соседями и сослуживцами высказывались опасения, что борьба за чистоту арийской расы приведет к массовым репрессиям. А спустя полгода еврейскую семью, живущую в соседнем доме, в четыре утра увезли в неизвестном направлении люди в черной форме. А еще через несколько месяцев заявились и к нам. Нам было предъявлено какое-то нелепое обвинение в шпионаже. Так я оказался в подвале городской комендатуры, откуда нас отправили по этапу в какую-то штольню в Тироль. Там мы вырубали из горной породы аккуратные блоки для строительства какого-то большого сооружения. Однако спустя полгода нас перевезли на территорию уже оккупированной к тому времени Польши. Там-то я и услышал впервые голос правителя «Новой Германии», который показался мне до боли знакомым Вернее, даже не сам голос, а истерические интонации в выступлении. Но тогда, изможденный тяжелым физическим трудом, я так и не смог вспомнить, откуда я его знаю.
Начальником лагеря в то время стал молодой австриец, стремящийся во всем угодить начальству, только бы поскорее убраться отсюда. Вот ему в голову и пришло повесить у себя в кабинете большой портрет рейхсканцлера, а остальным высшим офицерам подарить по отличной пейзажной работе. Среди заключенных стали искать художников. Я пока решил не признаваться, что умею рисовать, так как не был уверен, что это пойдет мне во благо. А вот мой сосед по бараку Гельцер, которого все звали Сан Санычем, учитель рисования из Одессы, сразу выступил вперед. Два дюжих солдата увели его с собой. А через два дня Гельцера снова вывели перед нами на поле. Толпа солдат нещадно била его нагайками, прикладами и всем, что попадало под руку. Как оказалось, ему было предложено написать большой портрет Гитлера. Но тот, видимо, захотел фашистам отомстить и вместо портрета сделал карикатуру, которую нам и продемонстрировали. Глава Рейха на трибуне в образе черта с хвостом, заканчивающимся виселицей. Выглядело это довольно забавно, но тогда смеяться никому и в голову не пришло. В общем, Сан Саныча на наших глазах расстреляли...
Кода снова объявили, что требуется художник, вышли я и еще один заключенный. Нам дали карандаши и велели перерисовать какой-то сложный узор. Наутро работы забрали, а спустя полчаса я услышал выстрелы. Расстреляли моего коллегу. Меня же с того времени поселили отдельно от всех и назначили мне офицерский паек. За что я должен был постоянно писать картины для начальства. Спустя какое-то время мне принесли большую фотографию Гитлера, старый портрет из кабинета и велели сделать новую, раза в три больше по формату, работу. Именно в тот момент, тщательно изучая портрет, я узнал в этом человеке того паренька, которого выловил двадцать лет назад из Дуная! Мне пришлось сделать над собой значительное усилие, чтобы не повторить поступок Сан Саныча. Ведь благодаря тому, что я тут находился, у меня была возможность помогать ребятам в лагере, окольными путями передавая им часть своего пайка. Когда я отдал начальнику портрет, он долго ходил вокруг него и цокал языком. Было видно, что работа ему понравилась. В итоге мне пришлось этот портрет писать заново четыре раза. Каждый раз, когда к нам приезжало начальство из Берлина, они просто забирали портрет со стены.
Однако все это длилось недолго. Советские войска, прорвав оборону немцев, перешли в наступление. Начальник лагеря, в комнате которого я жил, все чаще стал возвращаться нетрезвым. Он говорил, что потерял каких-то своих родственников на фронте. А потому к пленным стал относиться намного хуже. Даже поскользнувшись на мокрой дорожке, можно было запросто получить прикладом по голове, а уронив ношу, стать кандидатом на газовую камеру. Руками пленных было построено еще две газовые камеры, к которым присоединили выхлоп от БТР. За два месяца число заключенных в лагере сократилось, по моим подсчетам, примерно наполовину. А вскоре и меня за какую-то нелепую провинность переселили в барак к остальным. Но велели пока не трогать. Наверное, у начальства были на меня свои планы. Начальника не было видно уже несколько дней, и офицер, его замещавший, заметно нервничал. Иногда доставалось нагайкой не только пленным, но и простым солдатам, исправно несшим тут службу.
Когда кто-то из солдат заметил, что я делюсь своим пайком с людьми из барака, мне перестали давать с продукты и поместили в «проходную» — так называлось помещение, из которого люди попадали в газовую камеру. Ночью я проснулся от того, что по камере ходила девушка и тихонько пела. Ее лицо было закрыто волосами так, что его невозможно было разглядеть. Она по очереди подходила к каждому из нас и целовала. А когда подошла ко мне, с то остановилась, затем исчезла. Каким-то шестым чувством я понял, что это хорошо. Как потом объяснили старожилы, это была наша смерть.
Утром того же дня, когда вынесли на улицу около десятка погибших, вдруг заглох БТР. Механики провозились с ним до самого вечера, так что мою казнь в тот день отменили. Когда на следующий день камера стала заполняться выхлопными газами, мотор снова заглох. Несмотря на сильное отравление, мы снова остались живы. Таким образом, побывал там более сорока раз! Несколько раз, отравившись газами, думал, что не выживу, но вскоре приходил в себя. А последний раз приговор так и не успели привести в исполнение. Подоспевшие советские войска освободили лагерь...
После госпиталя я добрался до Берлина, где участвовал в его восстановлении. И только в 1968 году, когда мне привезли найденные в развалинах нашего с дома мои эскизы, я обнаружил среди них тот рисунок, который купил в 1912 году... С тех пор, всю оставшуюся жизнь я жалею, что спас молодого Адольфа. Кто знает, если бы он утонул, сколько людей осталось в живых?..»

"Однако, жизнь!" Ян ЧЕРНЫЙ История автора публикуется посмертно
Tags: Странные истории
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments