marinaizminska (marinaizminska) wrote,
marinaizminska
marinaizminska

Заставит задуматься...

Рубашка

Муж Феодосии Тимофеевны умер от рака. Хотя шла война и был голод, она все вещи покойного раздала на помин души, а себе оставила только его теплую рубашку, которую они вдвоем купили перед войной. «Пусть лежит на память», — решила она.
Живет Феодосия Тимофеевна одна. Тяжело приходится, и тоска по мужу грызет, но терпит, а главное — на Бога надеется.
Как-то вернулась она с ночной смены и слышит: звонит кто-то у входной двери. Открыла. Оборванец на пороге стоит и просит:
— Подайте, мамаша, какую-нибудь одежонку.
Покачала головой Феодосия Тимофеевна:
— Нету, милый человек. Давно уже все, что осталось после покойника, раздала людям.
— Поищите, мамаша, — не отстает оборванец, — может, что и найдется. За ради Христа прошу.
«Я ведь все отдала, — думает Феодосия Тимофеевна, — себе только одну рубашку оставила, неужто и с ней расстаться надо?! Не отдам, жалко». Решила твердо. И вдруг стыдно стало: «Стоит вот несчастный, ради Христа просит... Голодный, поди... Отдам во имя Господне».
Открыла комод, вынула аккуратно сложенную рубашку, поцеловала и подала:
— Носи на доброе здоровье.
— Спасибо, родненькая, — благодарит оборванец. — Пошли Господь покойничку Царство Небесное!
Ушел он, а Феодосия Тимофеевна ходит по комнате и успокоиться не может: рада, что отдала ради Господа, и жалко рубашку. Потом вспомнила, что еще хлеб себе по карточке не получила, оделась и пошла на рынок в палатку.
Идет мимо барахолки и видит оборванца, что к ней приходил. Стоит он рядом с высоким мужчиной, тот мужнину рубашку подмышкой держит, а сам оборванцу деньги отсчитывает.
Обомлела Феодосия Тимофе¬евна. А оборванец деньги получил — и прямо туда, где из-под полы водкой торгуют. Такого Феодосия Тимофеевна не выдержала, заплакала: отдала за ради Христа последнюю дорогую вещь, и зря, на вино ушло!
Выкупила хлеб и вернулась домой до того расстроенная, что делать ничего не смогла, а легла на диван, покрылась с головой старым пальтишком, да и не заметила, как от печали уснула.
И вдруг слышит, что кто-то легким шагом в комнату вошел и у изголовья остановился. Сбросила она пальтишко с головы, смотрит, кто это в комнату без стука пришел, да и закаменела: Христос перед ней... Затрепетало сердце у Феодосии Тимофеевны, а Господь нагнулся к ней, приподнял у Себя на груди край одежды и ласково сказал: «Рубашка твоя — на Мне».
И видит Феодосия Тимофеевна: правда, мужнина рубашка, та самая, что она за ради Христа оборванцу подала, на Господе надета, и проснулась.

Скупое сердце

Сырой осенний вечер. С подарком в руках спешу на именины. Пройдя Красную площадь, направляюсь к Охотному ряду. У стены дома рядом с женщиной, продающей заграничные перчатки, — военный. Он о чем-то невнятно просит, но люди спешат, и на него никто не обращает внимания. Из-под распахнутой шинели поблескивают ордена, в руке — палка.
«Военный, и просит...» Вынимаю из кармана мелочь и подаю.
— Не нужно! Скажите, как мне домой доехать? Женщина с перчатками возмущенно шипит:
— Вот напился — до дома дороги не найдет... А еще говорит, что капитан.
— Где вы живете? Молчит и тяжело опирается спиной о стену дома.
Не получив ответа, прячу деньги в карман и с облегчением отхожу: пусть не напивается до потери сознания...
Мои каблуки звонко стучат по асфальту. И вдруг — толчок в сердце: а как этот человек доберется до дома, если все, как я, пройдут мимо? Замедляю шаги, становится досадно: не возвращаться же к нему...
«Военный, демобилизован, с палочкой», — вертится в мозгу. Как притянутая веревкой, поворачиваю обратно и с надеждой думаю: «Может быть, кто-нибудь уже помог». Нет, стоит на месте: невысокий, худой.
— Куда вам ехать?
— А где я?
— На Красной площади. Проводит по лицу грязной рукой без двух пальцев.
— Ничего не понимаю: был у товарища, выпили, а я контужен, вот и развезло... Мне в Сокольники надо.
Рассказываю, как добраться. Мотает головой:
— Не найду, туман здесь, — стучит себя по лбу. «Неужели я должна довести его до метро?! А если кто-нибудь из знакомых увидит меня с этим пьянчугой?»
Военный тоскливо поводит плечами, видно, что он вконец измучен. С усилием предлагаю:
— Пойдемте, я провожу вас. Идем рядом. Ноги ему плохо повинуются, но он старается изо всех сил, размахивает свободной рукой и постукивает палочкой. Начинает длинно жаловаться на милиционеров, которые его куда-то не пускали. Одергиваю, чтобы не бранился.
— Извините, не буду. Вы не думайте, что я всегда такой был... Нет! Воевал! От Москвы до Берлина дошел. Сам Жуков наградил. Потом ранили... — Он вздыхает и спотыкается.
Подходим к метро. В ярком свете ламп фигура пьяного выступает во всей неприглядности.
— Вот мы и у цели. Теперь входите в эту дверь, а потом на эскалатор. До свиданья, — с облегчением говорю я.
Военный смущенно качает головой:
— Одного меня милиция сюда не пропустит.
Раздраженно соглашаюсь:
— Хорошо, пойдем вместе.
— Все равно не поверят, что я с вами, — мнется военный.
— Боже мой! Что же надо сделать?!
— Возьмите меня под руку, — не глядя в лицо, шепчет он.
Смотрю на его спину, измазанную чем-то белым, на облепленный грязью подол старой шинели, оглядываю свое коверкотовое пальто и, зажмурив глаза, с отвращением просовываю руку под его холодный локоть.
Входим. Контролерши с недоумением оглядывают нас.
На эскалаторе военный робко жмется ко мне. Мое раздражение гаснет, я ободряюще улыбаюсь ему, хочу половчей поддержать, но делаю неосторожное движение и выбиваю палку из его руки. Он теряет равновесие и падает. Мужчина в фетровой шляпе подхватывает палку, кто-то сзади поднимает упавшего и помогает сойти со ступенек. Оборачиваюсь, чтобы поблагодарить, и замираю: милиционер... Он сейчас заберет моего пьяненького! Не ожидая, пока это случится, хватаю его под руки и торопливо говорю:
— Это мой знакомый, он не один, а со мной.
Милиционер усмехается:
— Не беспокойтесь, гражданочка, все понятно, — и отходит.
Видимо, от всех волнений мой спутник протрезвился окончательно, так как на перрон выходит бодрым шагом.
— Пожалуйста, помогите капитану доехать до Сокольников, — прошу я пассажиров.
— Давайте его сюда, — откликается несколько голосов. Подходит поезд. Военный растроганно смотрит на меня:
— Какая вы замечательная, какая добрая, совсем будто родная. Век вас не забуду!
Он говорит еще что-то, но его вталкивают в вагон, и поезд трогается. Вижу, как на прощанье он мне машет рукой.
Стою... Смотрю вслед ушедшему поезду и чувствую, как едкие слезы текут из моих глаз.
Почему капитан благодарил меня, а не я его? Кто шел от Москвы до Берлина в то время, когда я отсиживалась в эвакуации? Он и миллионы других... Почему же теперь, увидев его пьяным, я не почувствовала ничего, кроме презрения?
О, скупое сердце, не умеющее ни помнить, ни благодарить, как много ты должно людям!
"Однако"
Tags: Странные истории
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments